Mariana S. Țăranu
Что происходит с обществом, когда за один год меняются власть, законы, отношения собственности и правила обучения детей? Для жителей Бессарабии этот вопрос стал реальностью после 28 июня 1940 года. В моей книге Represiunea și rezistența din RSSM în perioada primei ocupații sovietice (1940–1941) («Репрессии и сопротивление в Молдавской ССР в период первой советской оккупации, 1940–1941») я исследовала, как военная оккупация превратилась в контроль над повседневной жизнью и как люди реагировали на эти перемены. [1, с. 8–10]
Интерес к этому году возник ещё во время моей учёбы в Государственном педагогическом университете имени Иона Крянгэ в Кишинёве. Затем я возвращалась к этой теме более двух десятилетий. Документы Национального архива Республики Молдова, Архива общественно-политических организаций и Специального хранилища Службы информации и безопасности, наряду со свидетельствами и прессой того времени, позволили исследовать как репрессивные учреждения, так и опыт людей, на которых было направлено их действие. [1, с. 6–7; 66–71]
Моя позиция определённа: репрессии служили инструментом установления советского порядка. Изучать сопротивление — значит также возвращать людям их способность действовать, отказываться и защищать то, что они считали жизненно важным.
Оккупация не завершилась с вступлением армии
28 июня 1940 года Советский Союз оккупировал Бессарабию после ультиматума, предъявленного Румынии. Молдавская Советская Социалистическая Республика была создана 2 августа 1940 года из части Бессарабии и части бывшей автономной республики к востоку от Днестра. Поэтому Бессарабия и МССР не обозначают одну и ту же территорию. Это разграничение необходимо, чтобы понять, где и на кого распространялось действие новых учреждений. [1, с. 8–9]
Термин «оккупация» в моём исследовании имеет конкретное содержание: смена власти посредством военного принуждения, распространение советского репрессивного аппарата, конфискация собственности и устранение прежних учреждений. Советскую формулу «освобождения» следует сопоставлять с этими процессами.
В книге я рассматриваю интерпретации Артёма Лазарева, представлявшего события 1940 года как решение «бессарабского вопроса» и воссоединение населения в советском государстве. Моё возражение касается того, как это объяснение превращало политический проект Москвы в предполагаемую волю жителей. Чтобы проверить наличие такой воли, необходимо изучать также бегство, протест, преследования и реальную возможность отказаться от нового порядка. [1, с. 15–19; 350–353]
Как биография человека превращалась в обвинение
Создание структур НКВД — Народного комиссариата внутренних дел, выполнявшего функции политической полиции, — работа трибуналов, прокуратуры и тюрем сформировали инфраструктуру репрессий. В этой системе прежнее занятие, политическая принадлежность и социальное положение могли становиться основаниями для подозрения. [1, с. 350–354]
Работы Елены Постикэ о депутатах Сфатул Цэрий и исследования Георге Паладе о деятелях Сорок помогли восстановить имена и судьбы репрессированных. Я рассматриваю их в монографии и обращаюсь к механизму: как новая власть превращала деятельность в рамках румынской администрации в основание для осуждения? [1, с. 49–50]
Проанализированное в книге свидетельство врача Павла Чобану-Рэзешу показывает уязвимость подследственного. Он рассказывал, что подписывал протоколы, не читая их, поскольку не знал русского языка, а допросы проходили без переводчика. Это рассказ выжившего, который следует обозначать именно так. Однако он показывает, почему подпись в деле нельзя автоматически приравнивать к свободному и осознанному признанию. [1, с. 99–100]
Для меня репрессивное дело — это также документ о его составителях. Прежде чем повторять обвинение, историк должен выяснить, кто его сформулировал, в каких условиях и с какой целью.
Собственность и граница: две формы утраты свободы
Конфискация имущества и попытки создания колхозов изменили отношения между семьёй и государством. Хозяйство становилось объектом политического вмешательства, а противодействие могло описываться как враждебность к режиму. [1, с. 355]
Диалог с Игорем Кашу, чей сборник об определении «классового врага», конфискациях и трудовых мобилизациях я анализирую в книге, касается связи между классификацией людей и использованием их ресурсов. Мой исследовательский вклад направлен на включение этих механизмов в местную жизнь: как их переживали и какие ответы они вызывали? [1, с. 64]
В Будае Теленештского района документ, рассмотренный в книге, показывает, что в августе 1940 года от жителей потребовали вернуть банковские займы за 24 часа. Чтобы заплатить, хозяева спешно продавали скот за бесценок. Этот случай позволяет увидеть экономическое давление на уровне семьи, за административными формулировками реформы. [1, с. 245]
Закрытие переходов через Прут и разрешительный порядок пересечения Днестра ограничивали возможность уехать. Попытки тайно перейти Прут могли привести к следствию и заключению. Контроль над ресурсами и передвижением взаимно усиливались: власть вмешивалась в хозяйство и ограничивала выезд с управляемой территории. [1, с. 350; 353]
Сопротивление видно и в защите сельского священника
Во введении к книге я уточнила, что исследуемое сопротивление было преимущественно индивидуальным и должно рассматриваться в контексте действий, которые его вызывали. Отсутствие массового движения не доказывает принятия оккупации. [1, с. 9–10]
Организация «Majadahonda» в Оргееве — пример организованного сопротивления посредством листовок и вывешивания румынского триколора. Но картина шире: отказ, защита имущества, попытка уехать и религиозная солидарность выражают разные ответы. Не любое приспособление ради выживания можно назвать сопротивлением; необходимо исследовать намерение, действие и принятый человеком риск. [1, с. 354–355]
В Бравиче, согласно воспроизведённому в книге рассказу, жители вмешались, чтобы священник, вызванный на обязательные работы в Пасху, смог вернуться к общине. Источник — газета Basarabia от 19 февраля 1942 года: позднейшее сообщение, опубликованное в условиях войны, которое требует сопоставления с другими свидетельствами и документами. Я не рассматриваю его как протокол происшествия. Однако оно сохраняет форму местной солидарности, заслуживающую исследования. [1, с. 265, примечание 1196]
Вера и культура становились вопросами власти
Анализируя сборники Валериу Пасата, я признаю значение документов об отношениях государства, церкви и верующих, но настаиваю на изучении ответа общин. Исследование религиозной политики должно прослеживать как решения руководства, так и способность людей защищать свои практики и учреждения. [1, с. 63–64]
Книга документирует закрытие религиозных зданий и изменение их назначения, включая некоторые синагоги и баптистские молитвенные дома. Эти примеры показывают, что антирелигиозная политика распространялась за пределы одной конфессии. Реорганизация школы и контроль над прессой и книгой дополняли вмешательство в жизнь общины. [1, с. 263–264; 356–358]
Следовательно, советизацию необходимо исследовать и через места, где люди учились, молились и передавали свою память. Их преобразование меняло источники авторитета и солидарности общества.
Почему я возвращаюсь к этому году в своём блоге
Эта книга объясняет становление механизмов господства, которые я прослеживаю также в исследованиях голода и писем Сталину. Связь между этими темами — власть над ресурсами, свободой и достоинством, при сохранении различий между периодами.
В примечании к изданию я отделила эту работу от специального исследования депортаций июня 1941 года. Настоящая книга позволяет понять, как общество уже было преобразовано до того момента. [1, с. 6]
Вопрос, с которым я остаюсь, таков: как меняются отношения человека и государства, когда защита дома, веры или собственной биографии становится основанием для подозрения? Документы объясняют установление страха. Исследование сопротивления помогает увидеть, что люди пытались сохранить вопреки ему.
Источники
[1] Mariana S. Țăranu, Represiunea și rezistența din RSSM în perioada primei ocupații sovietice (1940–1941), Chișinău, Lexon-Prim, 2021, ISBN 978-9975-3300-8-4. Trimiterile urmează paginile numerotate din exemplarul consultat. Referințe principale: pp. 6–7, geneza și delimitarea proiectului; pp. 8–10, obiectivele, spațiul cercetării și rezistența individuală; pp. 15–19, interpretările sovietice discutate de autoare; pp. 49–50, contribuțiile Elenei Postică și ale lui Gheorghe Palade; pp. 63–64, culegerile lui Valeriu Pasat și Igor Cașu; pp. 66–71, presa și memorialistica; pp. 99–100, mărturia medicului Pavel Ciobanu-Răzeșu; p. 245, cazul Budăi; pp. 263–265, politica antireligioasă și cazul Bravicea; pp. 350–358, sinteza rezultatelor cercetării.
Surse și lucrări discutate prin intermediul monografiei:
Elena Postică, „Deputații Sfatului Țării represați în anul 1940”, Cugetul, 1998, nr. 3, pp. 92–98; discutată în [1], p. 49, notele 156–157.
Gheorghe Palade, „Personalități sorocene supuse represiunilor sovietice (1940–1941): studiu de caz”, în Raptul Basarabiei, Nordului Bucovinei și Ținutului Herța din 28 iunie 1940, Chișinău, Cartea Juridică și Serebia, 2015, pp. 130–139; discutată în [1], p. 50, nota 158.
Igor Cașu (editor), U istokov sovetizatsii Bessarabii. Vyiavlenie «klassovogo vraga», konfiskatsia imuscestva i trudovaia mobilizatsia, 1940–1941 gg., Chișinău, Cartier, 2014; discutată în [1], p. 64, nota 198.
Valeriu Pasat (redactor științific), Pravoslavie v Moldavii: vlasti, tserkovi, veruiuscie. 1940–1991, patru volume, Moscova, ROSSPEN, 2009–2011; discutată în [1], pp. 63–64, nota 197.
Pavel Ciobanu-Răzeșu, mărturie publicată în Literatura și arta, 29 martie 2001; reprodusă și analizată în [1], pp. 99–100, notele 358–359.
Cazul Budăi: AOSPRM, fond 42, inventar 1, dosar 4, fila 7, citat în [1], p. 245, nota 1062. Cazul Bravicea: Basarabia, 19 februarie 1942, citat în [1], p. 265, nota 1196.