Кто несет ответственность за голод в Бессарабии?

Голод 1946–1947 годов в Бессарабии ставит один из самых сложных вопросов послевоенной истории региона: как следует определять ответственность за превращение тяжелого продовольственного кризиса в масштабную гуманитарную катастрофу?

Серьезный ответ не может исходить ни из отрицания засухи, ни из автоматического возложения всей ответственности на один административный уровень. Засуха действительно имела место, война нанесла значительный ущерб, а урожай 1946 года был тяжело подорван. Одновременно население Бессарабии после 1944 года оказалось вновь включено в советскую командно-административную систему, в которой государство контролировало обязательные поставки сельскохозяйственной продукции, налоговую политику, движение ресурсов и распределение помощи.

В настоящем исследовании термин Бессарабия используется преимущественно применительно к территориям между Прутом и Днестром, включенным после 1944 года в состав Молдавской ССР, поскольку именно здесь сосредоточен анализ опыта местного населения. Для обозначения институтов, политик, административных структур и официальной статистики республики используется историческое название Молдавская ССР. Такое разграничение необходимо, поскольку Бессарабия и Молдавская ССР не являются полностью тождественными понятиями, а их смешение может привести к наложению опыта общества на административную структуру, которая этим обществом управляла.

Поэтому необходимо различать факторы, породившие нехватку продовольствия, решения, усилившие последствия кризиса, и реальную степень свободы тех, кто эти решения исполнял.

Засуха может объяснить часть аграрного кризиса. Ответственность же предполагает наличие способности принимать решения. Именно поэтому в условиях репрессивного режима само участие в проведении политики не может автоматически приравниваться к ее разработке или контролю.

Засуха: реальный фактор, но недостаточный для объяснения катастрофы

В моей монографии RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii [Молдавская ССР в годы сталинского голода (1946–1947): между политическим террором и драмой выживания] я проанализировала в том числе метеорологические данные, опубликованные Константином А. Диссеску в Analele Academiei Române [Анналы Румынской академии]. Согласно этим данным, 1946 год был исключительно засушливым: среднегодовое количество осадков составило лишь 477,1 мм — один из самых низких показателей примерно за шесть десятилетий. Ситуация усугублялась и засухой предыдущего года.[1]

Следовательно, климатический фактор необходимо учитывать.

Однако сам по себе он недостаточен.

Важнейший вопрос заключается в том, что происходило с оставшимися продовольственными ресурсами и в какой степени население бессарабской части Молдавской ССР могло ими распоряжаться.

Административные документы, статистика и свидетельства показывают, что голод разворачивался в системе, где государство продолжало требовать у населения сельскохозяйственную продукцию и деньги даже тогда, когда способность крестьянских хозяйств обеспечивать собственное выживание резко сокращалась.

Стивен Г. Уиткрофт анализировал советский голод 1946–1947 годов именно в таком ключе, показывая, что неурожай и засуха наложились на ситуацию, в которой давление на крестьянство и сокращение продовольственных резервов уже сделали сельское население особенно уязвимым.[2] Майкл Эллман пошел еще дальше, утверждая, что масштабы голода следует оценивать и в связи с государственными приоритетами распределения и ресурсами, находившимися в распоряжении государства.[3]

Для Бессарабии, следовательно, вопрос заключается не в том, была ли засуха, а в какой мере решения советского государства усилили последствия реального аграрного кризиса.

Заготовки и обязательства перед государством

В 1946 году первоначальный республиканский план сдачи зерна государству был установлен на уровне 265 000 тонн. Позднее, после того как стало очевидно тяжелое состояние сельского хозяйства, этот объем был сокращен; в августе 1946 года план составлял примерно 72 000–72 727 тонн. Исследования, использованные в моей монографии, показывают, что и этот объем оставался трудно выполнимым с учетом реальных возможностей Молдавской ССР.[4]

Обязательства не ограничивались зерном. Крестьянские хозяйства должны были сдавать мясо, молоко, яйца, шерсть, картофель, подсолнечник, сено и другие продукты. В 1947 году, когда последствия голода в бессарабской части республики все еще оставались тяжелыми, система обязательных поставок продолжала действовать.[5]

Эта ситуация требует различать два разных явления:

нехватку продуктов питания и сокращение через вмешательство государства тех продуктов, которые еще оставались в распоряжении хозяйств.

Засуха непосредственно влияла на первое. Система заготовок должна анализироваться применительно ко второму.

Экономическое давление не ограничивалось продуктами. В 1945 году план денежных налогов составлял 147,34 млн рублей, а в 1946 году — уже 291,05 млн рублей. Согласно источникам, использованным в монографии, повышение затронуло и беднейшие крестьянские хозяйства.[6]

Одновременно действовали и государственные денежные займы. В 1947 году Государственный банк СССР собрал в Молдавской ССР 28,397 млн рублей, что составляло 133,5% от первоначально предусмотренной суммы.[7]

Эти данные сами по себе не доказывают намерение вызвать голод. Однако они показывают, что в то время, когда значительная часть населения страдала от недоедания, налоговые и заготовительные механизмы продолжали функционировать.

Именно это наложение факторов должно учитываться при обсуждении политической ответственности.

Советский центр и вопрос о способности принимать решения

Система заготовок, основные экономические цели и налоговые рамки не устанавливались в бессарабских селах.

Они были частью механизма централизованной советской экономики.

Поэтому анализ ответственности должен начинаться с советского центра, поскольку именно там была сосредоточена наибольшая способность определять, изменять или приостанавливать экономическую политику.

Документы также показывают, что Москва была информирована об углублении кризиса.

21 декабря 1946 года письмо, подписанное Ф. М. Бутовым, Николае Ковалем и Герасимом Руди, сообщало Сталину о тяжелом продовольственном положении в Молдавской ССР. В нем указывалось на гибель или серьезное повреждение урожая примерно на 320 000 гектарах и запрашивалась помощь для 175 000 хозяйств, насчитывавших примерно 692 000 человек.[8]

Этот документ показывает, что, по крайней мере к концу 1946 года, тяжесть ситуации была известна на центральном уровне.

Москва вмешивалась и раньше. В августе 1946 года был одобрен продовольственный заем в размере 24 000 тонн зерна и сокращен план поставок.[9]

Существование этих мер нельзя использовать ни как доказательство отсутствия ответственности, ни как автоматическое доказательство ее наличия. Оно показывает, однако, что центральные власти признавали наличие кризиса.

Более значимым является соотношение между предусмотренной и реально поступившей помощью. Согласно документации, проанализированной в моей монографии RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii [Молдавская ССР в годы сталинского голода (1946–1947): между политическим террором и драмой выживания], решение от 19 августа 1946 года предусматривало ежемесячную поставку в Молдавскую ССР 5 000 тонн зерна для потребления. В сентябре–декабре 1946 года средний фактический объем поставок составлял примерно 900 тонн в месяц.[10]

Разницу между обещанной и фактически поставленной помощью следует рассматривать как конкретную документальную проблему, а не как риторический аргумент.

Здесь важен вопрос:

какие ресурсы могли быть мобилизованы, какие были мобилизованы на деле и насколько быстро они дошли до населения?

Исследования Филипа Славески, Юрия Шаповала и Игоря Кашу о взаимоотношениях центра и периферии дают дополнительные сведения о роли Москвы. Авторы рассматривают миссию Алексея Косыгина в Молдавскую ССР в феврале 1947 года и связь этой миссии с принятием новых мер помощи.[11]

Эти данные поддерживают вывод о том, что положение в Молдавской ССР было известно и обсуждалось на уровне советского руководства.

Руководство Молдавской ССР: между исполнением директив и возможностью действовать

Роль республиканского руководства требует отдельного анализа.

Было бы слишком просто приписывать ему ту же степень ответственности, что и советскому центру, не исследуя его реальную автономию.

Молдавская ССР функционировала внутри централизованного государства. Ее руководство не могло самостоятельно определять основные экономические политики СССР и не распоряжалось свободно союзными ресурсами.

В то же время республиканская администрация организовывала исполнение директив, контролировала районный аппарат, собирала данные и участвовала в распределении помощи.

Медицинские документы показывают, что ситуация была известна.

На 1 декабря 1946 года было зарегистрировано 53 210 больных дистрофией, среди которых 16 133 составляли дети до четырех лет. К 1 января 1947 года число выросло до 71 506, к 10 января — до 82 603, к 20 января — до 116 965, а к 1 февраля — до 169 924.[12]

Эти цифры показывают, что административный аппарат Молдавской ССР располагал информацией о масштабах кризиса.

Отсюда возникает более точный вопрос, чем простое утверждение о том, что «республиканская администрация была ответственна»:

какими реальными возможностями располагало руководство Молдавской ССР для изменения политики и что оно сделало в пределах этих возможностей?

Документы показывают, что республиканские власти просили Москву о дополнительной помощи.

Одновременно они продолжали администрировать механизмы заготовок и налогообложения.

Эту двойную роль необходимо исследовать, не превращая руководство Молдавской ССР ни в полностью автономного актора, ни в простой механизм, полностью лишенный способности принимать решения.

Исполнитель или жертва системы?

На местном уровне проблема становится еще сложнее.

В селах бессарабской части республики политика осуществлялась сельскохозяйственными уполномоченными, членами советов, комсомольцами, преподавателями и другими людьми, привлеченными к административному аппарату. В отдельные периоды система контроля доходила примерно до одного активиста на семь хозяйств.[13]

Источники описывают поиски зерна на чердаках, в стенах и под полами, а также опись и конфискацию имущества хозяйств, не способных выполнить обязательства.[14]

Однако эти практики не должны автоматически превращаться в коллективное обвинение всех участников.

В моей монографии RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii [Молдавская ССР в годы сталинского голода (1946–1947): между политическим террором и драмой выживания] я показала, что начиная с ноября 1946 года советские власти усилили давление на местных руководителей, не выполнявших планы по зерну. В документах встречаются обвинения в «саботаже» и в пособничестве «врагам народа».[15]

Эта ситуация имеет ключевое значение для оценки поведения местной администрации.

Местный чиновник, который понимал, что невыполнение директивы может превратить его самого в политического подозреваемого, действовал не в тех же условиях свободы, что и руководство, установившее эту директиву.

Отсюда следует необходимость различать по крайней мере три ситуации:

исполнение под принуждением; применение политики при наличии некоторой свободы выбора; использование системы для злоупотреблений или личной выгоды.

Эти ситуации не следует рассматривать как равнозначные.

В случае местной администрации ответственность должна устанавливаться только через изучение конкретного поведения: что человек реально мог отказаться делать, чем ему грозил отказ, выполнял ли он приказ в минимальном объеме или выходил за его пределы, защищал ли кого-либо, доносил ли, получал ли материальную выгоду или использовал ли систему в личных конфликтах.

В условиях репрессивного режима административная должность сама по себе не доказывает свободу принятия решений.

Это не освобождает тех, чьи злоупотребления документально подтверждены. Но это также не позволяет приписывать коллективную вину всем, кто был включен в местный аппарат.

Письма Сталину и восприятие отношений между центром и периферией

Мой сборник Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953) [Письма Сталину, или исповеди оккупированных (1947–1953)] дает важную перспективу на то, как люди в Молдавской ССР понимали — или были вынуждены формулировать — отношения между центральной властью и местной администрацией.

19 марта 1947 года учителя Игнатьева, Пронин и Лебедева из Сорок писали Сталину, что хлеба им хватает только на половину месяца, что они продали свои вещи и что люди с детьми «ходят как тени». Причина обращения была выражена формулой: «голод нас заставляет».[16]

При этом они не обвиняли Сталина.

Они обращались к нему «как к отцу» и возлагали вину за несправедливость на местных чиновников.

Этот язык нельзя рассматривать как доказательство того, что авторы действительно считали центр невиновным. Петиция была написана в политической системе, где прямое обвинение верховного лидера было практически невозможно.

Всего через два дня администрация Сорокского уезда сообщала, что описанные проблемы якобы не подтвердились.[17]

3 июня 1947 года Дора Белая из Кишинева писала Сталину, что «наш трудовой народ умирает от голода». Последующая административная реакция концентрировалась на состоянии самой авторки и на вопросе о ее достоверности, а не на описанной ею коллективной ситуации.[18]

Эти документы сами по себе не доказывают личную ответственность Сталина за каждый описанный случай.

Однако они показывают, что информация о голоде и сбоях в системе распределения циркулировала внутри административного аппарата и доходила до центральных структур.

Это различие важно.

Помощь и пределы вмешательства

Советское государство оказывало продовольственную помощь.

Этот факт должен быть включен в анализ, а не исключен из него.

В январе 1947 года действовало около 500 продовольственных столовых. Доступ к ним, однако, был ограничен, а списки получателей составлялись местными властями.[19]

В моей монографии RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii [Молдавская ССР в годы сталинского голода (1946–1947): между политическим террором и драмой выживания] я также анализировала разрыв между числом пострадавших и возможностями системы помощи. В феврале 1947 года примерно 240 000 человек страдали алиментарной дистрофией, тогда как через систему столовых помощь получали около 100 000 человек.[20]

Распределение помощи было неравномерным. В бессарабской части Молдавской ССР продовольственные пункты обслуживали примерно половину зарегистрированных нуждавшихся, тогда как в районах левобережья Днестра эта доля была выше.[21]

Эта разница важна и с терминологической точки зрения: когда сравниваются два пространства внутри республики, более точной является формула бессарабская часть Молдавской ССР в сопоставлении с районами левобережья Днестра.

Эти данные не позволяют сделать упрощенный вывод типа «государство помогало» или «государство не помогало».

Они требуют сопоставления масштаба кризиса с масштабом вмешательства.

Поэтому помощь следует оценивать через конкретные вопросы:

когда она была утверждена, какой объем был запланирован, какой объем был реально доставлен и сколько людей получили помощь?

Не три равных уровня вины, а разные уровни власти

Проблему ответственности нельзя удовлетворительно представить схемой, в которой Москва, Кишинев и село выглядят как три сопоставимых уровня.

Они не обладали одинаковой властью.

Советский центр имел наибольшую способность определять экономические цели, изменять планы и перераспределять ресурсы.

Руководство Молдавской ССР обладало более ограниченной свободой действий, но участвовало в администрировании и применении политики.

На местном уровне люди могли одновременно быть исполнителями системы, жертвами политического давления и, в отдельных документированных случаях, авторами собственных злоупотреблений.

Поэтому вместо абстрактной иерархии «виновности» полезнее анализировать иерархию власти и реальной способности принимать решения.

Чем большей способностью актор располагал для формулирования, изменения или прекращения политики, тем более непосредственной становится проблема политической ответственности.

Чем сильнее его свобода действий была ограничена угрозой репрессий, тем осторожнее и индивидуальнее должна определяться его ответственность.

Это различие особенно важно применительно к Бессарабии, где местное общество проходило ускоренный процесс советизации, а учреждения Молдавской ССР выступали административным механизмом, через который осуществлялась советская политика.

Заключение

Засуха 1946 года была реальностью.

Разрушения войны усилили экономическую уязвимость региона.

Но ни засуха, ни война сами по себе не объясняют функционирование системы заготовок, сохранение налоговых обязательств, избирательный и запоздалый характер части мер помощи или давление на местный аппарат.

Проанализированные документы показывают, что советское государство располагало наибольшей способностью принимать решения относительно ресурсов, заготовок и чрезвычайных мер.

В этих условиях политическую ответственность следует прежде всего анализировать применительно к советскому центру, поскольку именно он контролировал общие рамки, в которых развивался кризис.

Ответственность аппарата Молдавской ССР следует оценивать с учетом его реальной автономии и конкретных принятых решений.

На районном и сельском уровнях, однако, методологически неоправданно приписывать коллективную ответственность. Здесь необходим индивидуальный анализ поведения, степени принуждения и реальных возможностей выбора.

В условиях режима террора сам факт участия человека в исполнении политики не доказывает автоматически, что он является и автором этой политики.

Поэтому вопрос, который лучше всего организует анализ, звучит не так:

«Кто участвовал в проведении политики?»

а так:

«Кто обладал реальной властью формулировать, изменять или прекращать эту политику и что он сделал с этой властью, когда последствия стали известны?»

С этой точки зрения документы прежде всего направляют внимание к центру советского государства, не отменяя необходимости отдельного исследования институциональной и индивидуальной ответственности на нижестоящих уровнях.

Примечания

[1] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste (1946–1947): între teroarea politică și drama supraviețuirii [Молдавская ССР в годы сталинского голода (1946–1947): между политическим террором и драмой выживания], Chișinău, Lexon-Prim, 2026, pp. 8–9; Constantin A. Dissescu, „Un fenomen meteorologic neobișnuit – Seceta anului 1946” [«Необычное метеорологическое явление — засуха 1946 года»], în Analele Academiei Române. Memoriile Secțiunii Științifice [Анналы Румынской академии. Труды научной секции], seria III, tom XXIII, 1947–1948, București, 1948, pp. 123–135.

[2] Stephen G. Wheatcroft, “The Soviet Famine of 1946–1947, the Weather and Human Agency in Historical Perspective” [«Советский голод 1946–1947 годов, погодные условия и человеческий фактор в исторической перспективе»], Europe-Asia Studies, vol. 64, nr. 6, 2012, pp. 987–1005, DOI: 10.1080/09668136.2012.691725.

[3] Michael Ellman, “The 1947 Soviet Famine and the Entitlement Approach to Famines” [«Советский голод 1947 года и подход к голоду с точки зрения прав на ресурсы»], Cambridge Journal of Economics, vol. 24, nr. 5, 2000, pp. 603–630, DOI: 10.1093/cje/24.5.603.

[4] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 49; Mihai Gribincea, Basarabia în primii ani de ocupație sovietică (1944–1950) [Бессарабия в первые годы советской оккупации (1944–1950)], Cluj-Napoca, Dacia, 1995, p. 74.

[5] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 49.

[6] Ibidem, p. 50; Mihai Gribincea, Op. cit. [Указ. соч.], p. 74.

[7] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], pp. 50–51; AOSPRM, F. 115, inv. 1, dos. 71, f. 77 verso.

[8] Ibidem, p. 98. Письмо от 21 декабря 1946 года было подписано Ф. М. Бутовым, Николае Ковалем и Герасимом Руди и адресовано И. В. Сталину.

[9] Ibidem, p. 98; Igor Cașu, Dușmanul de clasă. Represiuni politice, violență și rezistență în R(A)SSM, 1924–1956 [Классовый враг. Политические репрессии, насилие и сопротивление в М(А)ССР, 1924–1956], Chișinău, Cartier, 2013, p. 211, apud Țăranu.

[10] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 99; Igor Cașu, Op. cit. [Указ. соч.], pp. 212–213.

[11] Ibidem, p. 99; Valeriu Pasat, RSS Moldovenească în epoca stalinistă (1940–1953) [Молдавская ССР в сталинскую эпоху (1940–1953)], Chișinău, Cartier, 2011, p. 256; Filip Slaveski, Yurii Shapoval, Igor Cașu, “Centre-Periphery Relations in the Soviet Post-War Famine of 1946–47” [«Отношения между центром и периферией во время советского послевоенного голода 1946–1947 годов»], în Ingrid de Zwarte, Miguel Ángel del Arco Blanco (eds.), The Politics of Famine in European History and Memory [Политика голода в европейской истории и памяти], New York, Routledge, 2025, pp. 71–88.

[12] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 104; Foametea din Moldova sovietică (1946–1947). Culegere de documente [Голод в Советской Молдавии (1946–1947). Сборник документов], coord. Anatol Țăranu, Chișinău, Litera, 2017, pp. 409, 451, 530.

[13] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], pp. 57–58, 132; AOSPRM, F. 62, inv. 1, dos. 71, f. 96; AOSPRM, F. 66, inv. 1, dos. 65, ff. 8, 12, 14.

[14] Ibidem, pp. 57–58, 132–133.

[15] Ibidem, p. 104; см. также Foametea din Moldova sovietică (1946–1947). Culegere de documente [Голод в Советской Молдавии (1946–1947). Сборник документов], p. 216.

[16] Mariana S. Țăranu (alc.), Scrisori către Stalin sau spovedaniile celor ocupați (1947–1953) [Письма Сталину, или исповеди оккупированных (1947–1953)], Chișinău, Pontos, 2014, pp. 57–58, письмо № 1; ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 1, f. 488; Mariana S. Țăranu (ed.), Un genocid nerecunoscut [Непризнанный геноцид], București, Vremea, 2020, pp. 32–33.

[17] Mariana S. Țăranu (ed.), Un genocid nerecunoscut [Непризнанный геноцид], p. 33, nota 19; ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 1, f. 487a.

[18] Mariana S. Țăranu (alc.), Scrisori către Stalin… [Письма Сталину…], p. 58, письмо № 2; Mariana S. Țăranu (ed.), Un genocid nerecunoscut [Непризнанный геноцид], p. 34; ANRM, F. 2848, inv. 7, dos. 3, ff. 445–446 verso.

[19] Mariana S. Țăranu (ed.), Un genocid nerecunoscut [Непризнанный геноцид], pp. 31–32, документ № 1; AOSPRM, F. 36, inv. 1, dos. 44, f. 13; Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], pp. 99–100.

[20] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 101; Lidia Pădureac, „Comunism prin înfometare: bolnavii «D» în Basarabia sovietizată” [«Коммунизм посредством голода: больные категории „Д“ в советизированной Бессарабии»], în Cristina Preutu, Anatol Petrencu (coord.), Fațete ale comunismului în România și în R(A)SS Moldovenească: politică, societate și economie [Грани коммунизма в Румынии и М(А)ССР: политика, общество и экономика], Iași, Editura Universității „Alexandru Ioan Cuza”, p. 141.

[21] Mariana S. Țăranu, RSSM în anii foametei staliniste… [Молдавская ССР в годы сталинского голода…], p. 101; Lidia Pădureac, Op. cit. [Указ. соч.], pp. 141–142.